В.К.Стебницкий. ЛЯЛЯ. Глава 14. Ярмарка

В.К.Стебницкий. ЛЯЛЯ. Глава 14. Ярмарка

В.К.Стебницкий. ЛЯЛЯ. Глава 14. Ярмарка
В.К.Стебницкий. ЛЯЛЯ. Глава 14. ЯрмаркаВ.К.Стебницкий. ЛЯЛЯ. Глава 14. Ярмарка

ЯРМАРКА

Эти две с небольшим недели, проведённые Шершиевичами в Нижнем, стали последним безмятежно счастливым их временем. С Серёжей осталась Ольга Константиновна, которую для этого нарочно выписали в Москву: везти сына в деревню Ляля категорически отказалась, и Павел Егорович был вынужден пойти на эту уступку ради её спокойствия. Оба они с тёщей понимали, что за Лялиным упрямством стоит её страх деревенской свободы, чреватой для мальчика всевозможными опасностями, включая сюда и риск подхватить заразу, о которой, вопреки уверениям властей, ходили самые противоречивые слухи. Ляля приступала к приходившему к ним Савельеву с расспросами о том, насколько можно доверять официальным сведениям и не может ли быть так, что холера вернётся. Савельев, будучи человеком, с одной стороны, пристрастным и любящим эту семью, но с другой — честным, хотел и не мог её успокоить. Он обрисовал ей картину как есть, сказав, что исключить возобновления болезни полностью нельзя и всё это дело случая, так как полагаться на личную гигиену простого люда было бы наивно.

Всю дорогу до Нижнего Ляля не находила себе места от беспокойства, ворочалась и большую часть ночи в номере гостиницы, куда они прибыли в глубоких и томных сумерках начала лета. Уже начало светать, когда она наконец забылась, вконец измученная дорогой и волнениями последних суток. Проснулась, когда солнце уже ярко било в окна, заливая просторный и прихотливо убранный номер. Павел Егорович к её пробуждению успел прочесть почту и отослать несколько писем и депеш, теперь он сидел в эркере, в бархатном кресле, со свежей газетой, карауля пробуждение жены. Весь предстоящий день был им расписан до минуты, и едва Ляля напилась кофе, он велел ей одеваться. Завтракали они в одном из павильонов, где в импровизированном шатре угощали знаменитые нижегородские кондитеры и рестораторы.

Две последующие недели напоминали пёструю карусель: Шершиевичи добирались до постели далеко за полночь, а едва проснувшись, уже мчались в экипаже с визитами, на выставку, на аукцион, в театр или на какое-нибудь представление. Ляля перезнакомилась с дамами — и приезжими, и здешними — и вместе с ними совершала довольно разорительные набеги на модные и ювелирные магазины. Павел Егорович, в восторге от её беззаботной весёлости, напомнившей ему их свадебное путешествие, безропотно оплачивал счета, присылаемые в гостиницу.

Каждый день, с утренней почтой, приходили и письма от Ольги Константиновны — в них она подробно рассказывала о том, как прошёл их с Серёжей день, и Ляля, сидя в постели с чашкой кофе, с упоением читала эти скрупулёзные и трогательные отчёты. А вечером на стойке портье их возвращения ждала телеграмма примерно следующего содержания: «Серёжа шлёт приветы маменьке и папеньке и желает им спокойной ночи». Так было между ними условлено: утром — письмо, написанное накануне, вечером — телеграмма, так что Ольге Константиновне было заботы: едва уложив внука спать, она слала посыльного на телеграф и садилась за письмо.

Неизвестно, что было бы, не получи Ляля очередной весточки из дому, но они приходили исправно, и она чувствовала себя снова молодой и беззаботной, легкомысленно предаваясь таким разнообразным здесь развлечениям. Она напропалую кокетничала с мужчинами, которые щедро одаривали её своим восторженным вниманием, и Павел даже пожурил её за жестокосердие (в котором, положа руку на сердце, было нечто театральное, эдакий аффектированный драматизм, граничивший с фарсом, когда после, возвратясь домой, она потешалась над своими поклонниками).

— Mon garçon[1], ты меня ревнуешь? — Ляля томно закинула за голову руку в тонком кружевном пеньюаре.

— О да, и мучительно! — в тон ей отвечал он. — Боюсь, всех этих доблестных кавалеров ожидает гибель от моей разгневанной шпаги! Mais entre nous, jeune Monsieur Chertkov[2] совсем потерял от тебя голову, дитя моё. Кажется, ему не до шуток, а ежели я стану стреляться с каждым из твоих амантов, то эдак скоро ты или овдовеешь, или мне станет не с кем вести дела…

Но она, впервые за последние два года, была весела как дитя, и Шершиевич смотрел сквозь пальцы на её шалости, зная, что за ними не следует видеть ничего большего, чем игривое лукавство хорошенькой женщины.

Однако к исходу второй недели в настроении Ляли произошла незаметная стороннему взгляду перемена. Казалось, она вполне вжилась в свою роль молодой прелестницы при богатом муже и вкушала горстями сопряжённые с этой ролью удовольствия. Но любящий глаз Павла Егоровича стал замечать в самόй этой весёлости некоторый надрыв, словно усталость. Она виделась ему в том, что жена веселилась теперь словно бы через силу, в том, как в её глазах по временам сквозила скука, и он замечал, как она прячет зевок. Он стал опасаться, как бы это чрезмерное веселье не довело её до беды. Его дела, ради которых он сюда ехал, были уже закончены, можно было возвращаться домой, и Павел Егорович положил себе вечером поговорить с женой об отъезде. Однако прежде этого случилось происшествие, подтвердившее справедливость его опасений.

В этот вечер был большой бал в Собрании. Елена Васильевна имела большой успех, её танцы были расписаны до самого утра, и Шершиевич не без тревоги наблюдал за ней из буфетной, где расположился в кресле сразу после того, как протанцевал с супругой первую кадриль. Раза два или три она подходила к нему, пила, не садясь, свой лимонад, а однажды попросила шампанского.

— Ты не устала? — спросил он.

— Устала! — вздохнула она, отхлебнув из бокала. — Но, если я сяду, я тотчас лишусь сил. А мне так хочется танцевать! Знаешь, Паша, я ведь в первый раз так веселюсь… — Ляля задумалась и несколько времени молча пила шампанское. Она пила его, как пьют горячий чай, медленно и маленькими глоточками, обхватив хрустальный фужер обеими руками, и вдруг показалась ему хрупкой и очень уязвимой. — А может быть, и в последний! — вдруг закончила она и опустила бокал на стол.

Ответить он не успел: тут же заиграла музыка, и от толпы отделился её очередной кавалер: щёлкнул каблуками, склонил голову, согнул протянутую руку. Ляля слабо улыбнулась мужу через плечо — она показалась ему бледной, почти больной — и закружилась в танце. Не надо бы ей больше танцевать, подумал он и решил после этого вальса непременно увезти её домой, не слушая возражений. Однако применять силу не пришлось: из своего кресла он увидел, как Ляля вдруг остановилась посреди зала, как вырвалась от своего кавалера, как смешалась толпа танцующих и столкнулись несколько пар…

Он нашёл Лялю на балконе. Подле неё стоял растерянный кавалер, протягивая ей стакан сельтерской воды — она отталкивала стакан и повторяла, часто дыша и глядя полными испуга глазами:

— Оставьте меня! Умоляю, оставьте меня!

Шершиевич приблизился.

— О, слава Богу, вы! — воскликнул растерянный кавалер. — Елене Васильевне, кажется, дурно. Я хотел вас искать…

— Благодарю вас, — коротко бросил Шершиевич. — Душенька, успокойся! Всё хорошо…

— Паша! — Ляля вцепилась ему в руки. — Паша, поехали домой! Сейчас! Немедленно!

— Конечно, родная, сейчас я велю подавать, и через четверть часа ты ляжешь в постель…

— Нет! Поехали в Москву! Серёжа! Я чувствую, с ним беда!..

 

[1] Мой милый (фр.)

[2] Юный мосье Чертков…(фр.)

1

Автор публикации

не в сети 4 месяца

Victoria Travskaya

В.К.Стебницкий. ЛЯЛЯ. Глава 14. Ярмарка 20
Кофе, кошки...Пастернак!
Комментарии: 0Публикации: 20Регистрация: 05-10-2020
Если Вам понравилась статья, поделитесь ею в соц.сетях!
Авторизация
*
*
Войти с помощью: 

Регистрация
*
*
*
Войти с помощью: 
Генерация пароля